Петр Налич: «Я нашел себя, как только принял неизбежное»

Карьера композитора и автора песен, музыканта и архитектора Петра Налича выстроилась по необычной траектории. 

Едва не угодив в ловушку «автора одного хита» с песней Gitar, он выбрал путь многовекторного развития – и нашел себя сразу в нескольких музыкальных жанрах. Сегодня Петра Налича знают и как автора первого русскоязычного клипа на YouTube, и вспоминают его лирическое выступление на «Евровидении», он собирает залы, исполняя оперные арии, городские романсы и зажигательные танцевальные хиты, а театралам знакома его музыка к резонансным московским постановкам. Кто-то даже помнит его первоначальную стезю – и ценит Налича как архитектора. В интервью изданию «Как потратить. Ведомости Северо-Запад» Петр Налич рассказал о том, чем бывает полезна «энергия заблуждения», что общего у искусственного разума и бесовщины и как соединить в творчестве самые на первых взгляд несочетаемые жанры – и не потерять себя.

В вашем творчестве присутствуют совершенно разные направления, от авторской песни до афробита, от советской эстрады до тяжелого рэпа, от фанка до математического рока. В чем истоки этой многожанровости?  

Петр Налич. В моей жизни всегда было много разной музыки. У нас дома пелись романсы, народные песни, цыганские. Я все это впитывал, и упомянутая многожанровость была для меня совершенно естественна. Мой дедушка до войны был лирическим тенором и выступал в Загребской опере. Я и сам закончил музыкальную школу, поэтому любовь к академической музыке воспитывалась во мне с детства. В подростковом возрасте родители подарили мне гитару, которую я самостоятельно освоил. Учась в архитектурном институте, я начал сочинять песни. Закончив его, я какое-то время работал архитектором, но меня тянуло в оперу, я поступил в Мерзляковку [Академическое музыкальное училище при Московской государственной консерватории], потом окончил Гнесинку [Российская академия музыки имени Гнесиных] сначала по курсу оперного вокала, а потом и как композитор. Для выпускных экзаменов я делал обработки народных песен Русского Севера, а также представлял фрагменты собственной оперы, которую я еще планирую выпустить. То есть в моей жизни всегда была музыка. И на основе того, какой гумус сложился, проросли и соответствующие цветы. 

Готова ли аудитория к такому разнообразию? Не ощущаете ли вы себя заложником композиции Gitar?

П. Н. Лет 12 назад мне стало казаться, что в моей жизни ничего не происходит. Мне хотелось большего в музыкальном плане, а я чувствовал себя заложником караоке, не хотел петь старые песни, стал переживать, что Налич так и останется для всех автором Gitar. 

Пытаясь вырваться из плена суперхита, я начал придумывать сложные музыкальные композиции. Но они были настолько сложны, что тяжело давались музыкантам и с трудом воспринимались публикой. Люди были недовольны, что я не исполняю то, ради чего они пришли. Я даже на время распустил свой коллектив. В тот период я начал работать с театром: мне предложили написать музыку к спектаклю в РАМТе [Российский академический молодежный театр в Москве]. Это стало для меня мощным эмоционально-музыкальным стартапом. С тех пор я много писал для театров, одна из последних работ – это спектакль Гарика Сукачева в «Современнике». А на концертах я стал делать своего рода микс. Добавляю новые песни – и, к счастью, вижу, что они тоже приобретают свою собственную аудиторию.  

В определенный момент, чтобы избежать статуса артиста одной песни, вы перестали исполнять Gitar на концертах. Но теперь снова поете. Пришлось пойти на компромисс с самим собой ради публики?

П. Н. Я действительно не пел Gitar, но знаете, как прошел этот комплекс? Благодаря пандемии. Запретили все концерты, я остался без работы, а у меня большая семья. Тогда я понял, что готов петь Gitar хоть весь день! Так я получил хорошую оплеуху от жизни и с тех пор с удовольствием пою эту песню и все другие композиции, которых так ждут люди. И главное, именно в тот момент, когда у меня изменилось отношение, у меня собрался очень хороший бэнд: часть ребят из моего первого состава, со времен «Евровидения», а также новые талантливые музыканты. И программа стала складываться, мы улавливаем реакцию публики и, конечно, даем им то, что они ждут. Но это не компромисс, так как наши старые песни приобретают новое звучание, и мы с удовольствием сами их исполняем. И всегда перемежаем их новыми вещами. Мне кажется, когда ты делаешь искренне и по-своему, программа становится не разрозненной, а превращается в цельный продукт, пусть и многожанровый.  

Вы дали новую жизнь и такому жанру, как театр у микрофона. Как появилась идея воплотить таким образом непростой материал – пьесу Юлия Кима по мотивам поэмы Блока «Двенадцать»?

П. Н. Идея витала несколько лет, из замысла театрального спектакля она постепенно превратилась в альбом, а потом и в музыкально-драматическую постановку «Ванька, Пташечка и Тельняшечка», которую мы с нашими музыкантами и приглашенными артистами исполняем на сцене. С разрешения Юлия Кима мы значительно переработали материал, расширили созданные ранее эскизы до песен и композиций и представили музыкальный спектакль, который действительно напоминает театр у микрофона. Этот жанр нам показался очень органичным. Помните детские пластинки, когда музыкальные номера перемежаются словами автора? У постановки появилась своя аудитория, некоторые песни мы исполняем на обычных концертах и видим, что народ радостно подпевает. Юлию Киму постановка очень понравилась, она живет, развивается, и мы снова и снова ее играем. 

Есть ли какой-то жанр, в котором вы никогда не стали бы работать?

П. Н. Мы много раз обсуждали это с музыкантами. До сих пор для меня совершенно чужеродный жанр – это классический бродвейский мюзикл, ни одна струна во мне не резонирует с ним.

А как же «Иисус Христос – суперзвезда»?

П. Н. Это совсем другое дело, это гениальное, мое любимое произведение, которое я знаю наизусть. Но это не классический мюзикл, а другая материя – рок-опера, и она стоит особняком.

Вы пишете и поете на разных языках, в частности на английском, итальянском, французском, переходя с одного на другой даже в рамках одной композиции и при этом сохраняя нужное настроение. Как вам это удается?

П. Н. Я называю это «семантический винегрет». В тексте не обязательно должен быть конкретный нарратив, скорее, он должен нести в себе некое словесно-звуковое настроение, которое раскрывается вместе с музыкой. У каждого языка есть своя музыкальность. Если вы попробуете перевести песни Beatles на русский или немецкий язык, они потеряют свое очарование. Потому что с этими мелодиями и ритмами сочетается именно английский язык. Я не носитель английского языка, у меня никогда не было задачи написать песню так, чтобы британцы сказали: молодец. Я по-разбойничьи пользуюсь языком и его музыкальностью, при этом мой английский может быть сильно деморфированным. Необязательно разбирать историю, рассказанную в песне. У тех же Beatles зачастую очень простые тексты, и, если начнешь переводить, может наступить разочарование. Но песни от этого хуже не становятся.

Знаете ли вы, как написать стопроцентный хит? Или это непредсказуемо?

П. Н. Этого никто не знает. Если вам кто-то скажет: «Я научу вас писать хиты», не верьте, это развод. Конечно, есть определенные алгоритмы, по которым, например, работает искусственный интеллект. Но творчество цифрового разума производит безрадостное впечатление: в нем нет эмоционального заряда. 

Как распознать, происходит творчество от дьявола или от Бога? Если от Бога – это всегда нечто удивительно прекрасное и главное – свежее, такое, что сам не ожидал. А если от дьявола – оно будет собрано как компиляция, из лоскутков, которые у тебя уже где-то были. И в этом смысле искусственный интеллект – абсолютно бесовская вещь. Она делает нечто похожее, претендует на окрыленность, но это подмена. 

Создавая песню, сочиняя текст, даже самый незначительный, ты формируешь себя, проживаешь часть своей жизни. А отдавая это машине, ты ничего не вкладываешь, не принимаешь этот вызов от жизни, по сути, сам у себя крадешь эту жизнь. Поэтому, мне кажется, компьютеру надо поручать исключительно задачи технического свойства, а не творческого, условно говоря, считать таблицы. Хотя иногда в каком-то смысле рутинную работу полезно и приятно выполнять самому. Я, например, люблю мыть посуду. Это позволяет остановить время, отдохнуть от мыслительной деятельности. В небольших дозах это весьма полезное состояние.

Как профессиональный архитектор согласны ли вы, что в основе музыки лежит математика и присутствуют закономерности?

П. Н. Безусловно, если ты играешь в каком-то жанре, у тебя будет фактура, гармоническая сетка, ритм. Но стоит на шаг от этого отойти – и твоя музыка преображается. Да, все строится, по сути, на избитых последовательностях, но даже пресловутые три аккорда могут быть применены свежо и гениально. Та же классическая гармония – это конкретная математическая закономерность. Знаменитая 40-я симфония Моцарта целиком укладывается в классическую гармонию, но знание этого математического принципа не дает тебе возможности стать Моцартом. Потому что в настоящем искусстве всегда есть нечто помимо расчетов.

Помогает ли архитектурное образование в музыкальном творчестве?

П. Н. Я уверен, что помогает. Во-первых, в архитектурном институте нам давали широкий диапазон знаний, от теоретической механики до истории искусств. Во-вторых, архитектура научила меня очень полезному принципу – отбору. Ты не можешь взять и нарисовать наобум некий завиток, его еще необходимо построить. Соответственно, есть ограничения обоснованности и реализуемости. Такие рамки дают дополнительный творческий прорыв. Ты вынужден убрать все лишнее, и только в этом случае сможешь найти то прекрасное решение, при котором твое творение оживет. Это подходит для всех творческих специальностей, но этому хорошо учит именно архитектура.

Вы часто совершали смелые поступки: первым в России выложили свой ролик на YouTube, первым выпустили альбом с доступом по системе «заплати, сколько хочешь», кардинально сменили профессию, попробовали себя в оперном жанре, выпустили музыкальный спектакль. Как вы побеждали страх? Или вам он неведом?

П. Н. Конечно, страхи были. Но их пересилило ощущение необходимости, действия. Лев Толстой называл это, если не ошибаюсь, «энергия заблуждения». Иными словами, ты не знаешь наверняка, ты просто веришь, что дело стоит того, чтобы рискнуть, – и, например, меняешь профессию. Таким образом ты совершаешь выход за пределы себя, расширяешь границы своих возможностей. 

Можно ли сказать, что в этом есть некий авантюризм?

П. Н. Я назвал бы это иначе. У тебя появляется зов, его невозможно расписать на составляющие, он всегда находится за пределами точного рационального мышления. Просто надо его услышать.

В целом, я считаю, задача человека – пытаться находить то светлое, что в нем заложено, и взращивать это. И, выражаясь языком «Звездных войн», не переходить на темную сторону сил.