Виктор Княжев: «Сцена БДТ – это проверка способен ли ты держать такой зал?»

Он мог стать военным, но соседка посоветовала съездить в колледж искусств. Случайно попав на прослушивание к Андрею Могучему, Виктор Княжев начал дерзко спорить с режиссером – и это определило его путь в главный театр Петербурга. Сегодня ведущий артист БДТ им. Г. А. Товстоногова занят в спектаклях самых разных режиссеров: от Константина Богомолова до Владимира Панкова. Его новая работа – роль Джимми Джима (заблудившегося морехода) в постановке «Человек, который принял свою жену за шляпу» – заставляет зрителей задуматься о природе памяти и любви. В интервью «Ведомости Северо-Запад. Стиль жизни» Виктор Княжев рассказал об актерском мастерстве, творческом пути и тонкостях работы с известными режиссерами.

– Когда изучаешь твою историю, складывается ощущение, что ты счастливчик: родился в деревне, а потом раз – и попал в один из лучших театров страны. Ты думал о том, что станешь известным артистом?

– Я не мечтал быть артистом. Но в детстве артистичность начала проявляться. Например, случай, когда мне было 12 лет: мы ехали с родными в «Пазике» после тяжелой работы в поле (тяпали свеклу), и я стал позировать, показывать смешное – и люди стали улыбаться. Только что они сидели уставшие и понурые, и вдруг их лица изменились. Моей маме потом припоминали этот случай. После школы я хотел поступать в военное училище и документы уже подал. Но соседка посоветовала съездить в Липецкий колледж искусств. Там я встретился с заведующим кафедрой, прочитал ему рассказ Пришвина «Мышь» – он что-то во мне разглядел, и меня взяли. Училище я не закончил, приехал в Петербург и поступил в ЛГИТМиК (Театральную академию на Моховой) на кукольный курс к Александру Стависскому. И я очень рад, что закончил именно кукольный факультет – это расширило мою актерскую палитру. Потом я познакомился с Полиной Неведомской (режиссер, педагог), мы с ней сделали несколько спектаклей. Она позвала меня в БДТ, сказала, что набирают стажеров. Когда я пришел на прослушивание к Андрею Анатольевичу Могучему, все как-то шло шатко-валко… но в какой-то момент я начал ему очень агрессивно отвечать, и ему понравилась моя энергия. Так я попал в БДТ им. Г. А. Товстоногова, и началась наша совместная работа.

– Ты стал злиться на прослушивании на Могучего?

– Я разозлился не на Андрея Анатольевича Могучего, а на Андрея Анатольевича Шаркова. Он сидел рядом и задавал вопросы, на которые я должен был отвечать от лица своего персонажа – Астрова. В какой-то момент он спросил что-то такое, что меня по-человечески задело. Я был молод, горяч и стал отвечать довольно агрессивно, не понимая, какое отношение это имеет к творчеству. Но именно за эту «уличную» энергию Могучий и зацепился.

Позже, на прослушиваниях, когда мы пробовали разные отрывки, он постоянно просил меня о помощи – для динамики процесса. Помню, я что-то рассказывал, и Могучий шепнул мне на ухо: «Ты сейчас заваливаешься, ты будто пьяный – начинай орать матерные частушки». Я начал орать, девчонки на площадке в шоке… Но Андрею Анатольевичу было интересно наблюдать за такими стрессовыми ситуациями: в них с человека сбивается придуманная история и начинается настоящая жизнь. Так прошли туры, и меня взяли в стажерскую группу. Потом началась работа над спектаклем «Что делать» по Чернышевскому . У нас был долгий застольный период, жаркие споры. Сначала Рахметовых было много, но в итоге я остался один и играю этот спектакль уже 11 лет.

– Ну, это была твоя путевка в БДТ?

– Возможно, но мне кажется, все началось раньше. Когда я еще учился в академии, мастер отправил нас в БДТ забрать списанные костюмы для отрывка по Чехову. Театр тогда как раз закрывался на реконструкцию. Я до этого на Фонтанке никогда не был и даже не знал толком, кто здесь работает. Костюмер провела меня по запакованной сцене и сказала: «Вот она, прославленная сцена». Я тогда подумал: «Здорово было бы здесь поиграть…» Удивительно, но в итоге мне достался пиджак Кирилла Юрьевича Лаврова, в котором он играл Астрова – того самого персонажа, которого репетировал я. Цепочка событий замкнулась. Сцена БДТ – это проверка: способен ли ты держать такой зал? Я считаю, театральные актеры делятся на тех, кто создан для малой сцены, и тех, кто может работать на большой. Не все способны транслировать энергию на огромное пространство. То, что хорошо смотрится вблизи, может потеряться в большом зале. У клоунов есть понятие кругов внимания: малый – когда ты бормочешь под нос, средний – когда говоришь с теми, кто рядом, и большой – когда делаешь что-то масштабное на весь мир.

– Ты интересовался клоунадой?

– Да, еще когда учился в колледже в Липецке – работал в цирке «Молодые ветра». Помню, как в детстве они приезжали в наш деревенский клуб, а спустя годы я сам стал там работать – был клоуном Витюней. Там были настоящие профи. Мне было безумно интересно изучать их ремесло, но клоуном быть сложно. Вообще, мой путь довольно витиеватый. Главное – считывать знаки и верить в них. Я, например, не планировал ехать в Петербург. Но в школе посмотрел первые сезоны «Улиц разбитых фонарей», увидел знаменитые арки и проходы и подумал: какой классный город! Позже жена захотела поступать в Питер, и мы поехали вместе. В Москве я бы жить не смог – она слишком суетливая. В этой суете люди часто теряют свой путь. Петербург мне ближе по ритму. Если бы здесь было чуть больше солнца и меньше влажности, это был бы идеальный город – сочетание Венеции и Рима. В училище в Липецке меня отчисляли, потом восстанавливали. Мой курс я закончил раньше, был младше, и педагоги разрешали мне заниматься режиссурой – я ставил отрывки и помогал ребятам с дипломным спектаклем.

– Ты сказал, что жена поехала поступать, и ты с ней. Вы поженились еще там, в Липецке?

– Да, мы поженились еще до отъезда. Почему именно Петербург? У Насти здесь жила бабушка, Зинаида Ивановна, и они с мамой приезжали к ней. Настя показывала мне старые фотографии из их поездок. И когда встал вопрос, куда ехать, я сразу сказал: «В Питер». Она спросила: «А ты не будешь тогда заканчивать училище?» – на что я ответил, что для себя этот вопрос уже решил. Мы приехали и начали обживаться: изучать город, ходить по разным мастерам. В итоге я остался у Яныча (Александра Яновича Стависского – прим. ред.).

– Тебе очень повезло поработать со многими театральными режиссерами, многие актеры позавидовали бы тебе. Ты играешь почти в каждом спектакле Могучего. Как тебе с ним работается?

– Я уже знаю его методику. Андрей Анатольевич говорит очень конкретно и жестко, работает крайне точно, всегда отталкиваясь от артиста. Он видит твой первый импульс, цепляется за него и развивает, потому что это «твое». Такой подход часто используется в кино, когда ты работаешь на интуиции. Она, как ни странно, всегда точнее любых придумок. Ты можешь нафантазировать что угодно, но интуиция честнее. С Могучим в большинстве случаев я работаю именно так.

– А Константин Богомолов – это совершенно другая история?

– С Богомоловым я работал не так много, мы выпустили один спектакль («Слава»). Одно могу сказать точно: он конкретно знает, чего хочет, и никого не пытается переубедить. Он очень грамотно подводит артиста к нужным мыслям.

- В БДТ шел спектакль «Эдип в Колоне» Андрея Кончаловского – ты и с ним успел поработать. Что отличает его от других постановщиков?

– Андрей Сергеевич работает скорее как кинорежиссер в театре. У него все время «крупный план». Он садился в стороне, смотрел и говорил: «Вот, отлично, больше ничего не добавляй, все». Мне бы очень хотелось поработать с ним именно в кино.

Панков (Владимир Панков, спектакль «Три сестры» – прим. ред.) – режиссер театральный: на первый взгляд кажется «рубахой-парнем», но на самом деле он многослойный и жесткий человек. В работе с ним всегда есть определенное напряжение, агрессия, он закрыт от многих, но работать с ним безумно интересно – нужно просто поймать его волну.

– Не могу забыть фантастический спектакль «Джульетта». А как тебе методы режиссерского дуэта Тийт Ойясо и Эне-Лийс Семплер?

– Работа с Тийтом и Эне-Лийс была для меня любопытной прежде всего из-за разницы менталитетов. Все-таки иностранцы. Эне-Лийс разговаривала на русском, а Тийт поначалу молчал. Потом в процессе репетиций он заговорил – не сложными фразами. Было невероятно интересно «читать» его мысли: чувствовалось, что он мыслит категориями английского языка, а говорит на русском. Несмотря на языковой барьер, все происходило дружелюбно. Они пришли с ясной идеей, и все были заряжены на ее воплощение. В этом процессе я злился только на себя, но никогда – на режиссера, хотя обычно в работе бывают разные эмоции. Спектакль «Джульетту» принимали горячо. Там для меня все было драйвово, я не испытывал эйфории в духе «какой я красавчик, как я бомбанул, что весь первый ряд улетел». Нет. Я радовался совместной командной работе. Сейчас говорят про «Холопов» – что это мощный спектакль. Для меня удовольствие – когда получается цельная работа всей команды.

– В спектакле «Человек, который принял свою жену за шляпу» по книге психиатра Оливера Сакса ты играешь пожилого человека, который в результате пережитого шока застрял в том времени, когда был молодым, и все, что происходит с ним в настоящем, мгновенно забывает. В связи с этим вопрос. У Стивена Фрая есть такая фраза: «Когда вы живете с кем-то другим, с этой другой личностью, которая сидит внутри вас, это часто приводит к тому, что вы теряете ощущение реальности». Это ведь и про актеров?

– Да, это так, но только в случае, если мы говорим о полном погружении артиста в роль. Тогда действительно можно сойти с ума. И были моменты, когда, работая над ролью, я наблюдал за стариками и физически начинал чувствовать себя разбитым. Но в моем «заблудившемся мореходе» есть нюанс – он стар телом, но при этом внутри себя ощущает себя 19-летним парнем. И в этом как раз была сложность: нужно одновременно быть и старым, и молодым. И тут мне помогло то, что я «кукольник» (актер театра кукол) и все время держу дистанцию со своими героями.

– Есть ли заветная роль?

– Когда я был маленьким, мне очень нравились приключения Тома Сойера. Я бы хотел его сыграть – там есть авантюризм, исследование мира и вера в чудеса. А еще мне всегда хотелось сыграть роль без слов ­­- чтобы историю можно было рассказать только взглядом, жестом и присутствием.

– А была ли у тебя в детстве мечта, которая сбылась?

– Моя мечта может показаться банальной. Я рос в многодетной семье: четверо братьев и три сестры. Жили мы тяжело. Сегодня моя дочь Варя не знает, что такое донашивать несколько лет за братом ботинки на три размера меньше. А я через это прошел. В детстве у меня была мечта – не зависеть от гнетущего быта, нормально есть и одеваться, иметь возможность куда-нибудь сходить, помочь близкому человеку. Частично она сбылась. У меня есть свой дом, семья, которую стараюсь оберегать. И это тепло я несу дальше. Сейчас приезжаю в родительский дом, помогаю маме – вот, забор ей поставил.

– У тебя ведь недавно вторая дочь родилась? Поздравляю!

– Да, Василиса, ей три месяца. Теперь я папа двух дочек – Вари и Василисы. И я счастлив, что могу дать им то, чего не было у меня, сохранив при этом любовь, на которой я сам вырос.

– Есть сейчас мечта?

– Да, сняться в международном блокбастере! Это бы закрыло мой гештальт, связанный с кино. Хочется поработать с суперзвёздами. У них перевоплощение, внутренняя трансформация происходит феноменально. Я бы с удовольствием сыграл с Брэдом Питтом. Мне он очень нравится, обожаю его «говорящие» глаза в кадре, невероятную мудрость, которую он приобрел с годами. За ним всегда было интересно наблюдать. То же самое с Ди Каприо – считаю его гениальным актером.

– Что вне театра тебя наполняет?

– Рыбалка. У меня отец был мегарыбаком. Сейчас у всех эхолоты, лодки… У меня тоже все это есть, я пользуюсь техникой, чтобы померить глубину или увидеть рыбу. Но я тебе больше скажу:  помнишь, этой зимой был на Фонтанке лёд, так у меня в гримерке лежал бур. Я пришел, разбурился, опустил камеру, чтобы посмотреть, что там на дне. Рыбы там нет зимой, зато всякой ерунды полно: пакет проплывет, колесо от велосипеда валяется. Живности никакой. Но местные говорят, что Фонтанка – река проходная, надо ямы искать ближе к Неве. Летом здесь даже форель ловили – об этом писали в газетах. Я и сам тут сидел, ловил красноперку, клеек... Приезжал рано утром перед репетицией и ловил в удовольствие. У моего отца не было эхолотов, но у него было то, что мы называем интуицией. Он выходил на берег, смотрел на водоем и говорил: «Так, пошли туда». Мы приходили, закидывали – и у нас клевало. Мистика. И мне этот дар передался. Для меня рыбалка – это не просто хобби, а место перезагрузки. Когда я на природе, я остаюсь один на один с миром.